Оболонскій и Петрь Горленко; а Д


с. 1 с. 2 с. 3

ИСТОРИЧЕСКАЯ ПОВѢСТЬ *).


УШ.

Мармута, Штепа и Сезоненко, узнавъ, что жалобы о не- малыхъ бояхъ, имъ причиненныхъ, отложены въ долгій ящикъ, прибыли въ Глуховъ къ началу мая, и давай обивать канце- лярскіе пороги. Послѣ долговременных! хлопотъ и немалыхъ посулъ, доношенія ихъ, подапныя въ декабрѣ 1754 г., отправи­лись теперь при ордерѣ въ войсковой генеральный судъ на разсмотрѣніе. Въ эту пору было только двое судей: Оболонскій и Петрь Горленко; а Д. Требинскій поспѣшилъ заявить, что г. Оболонскій находится въ тяжбѣ и ссорѣ съ нимъ. Поэтому до- ношенія не разсматривались. Мармута же сталъ скупенекъ на подачки, онъ на сухую началъ совершать хожденія къ судей- скимъ крючкотворамъ, и они ему всякій разъ говорили одно и тоже: нужно пообождать до полнаго состава гг. судей. Но вотъ Мармута пронюхалъ какъ—то, что на дняхъ будетъ разбирать­ся дѣло глинскаго сотника Крыжановскаго съ грекомъ Марга- ритомъ. Онъ метнулся туда и сюда,—и нѣкій крючокъ, задоб­ренный рублемъ, на ушко шепнулъ ему, что генеральная вой­сковая канцелярія для разсмотрѣнія того дѣла назначила су­дей. Тогда Мармута, Штепа и Сезоненко подали всепокорнѣй- шее доношеніе въ генеральную канцелярію: „Мы нижайші

еиввѣстились, что по дѣлу сотника глинскаго Крыжановскаго съ грекомъ Маргаритомъ велѣно присутствовать съ бунчук, това- рищемъ П. Г — енко бунчук, товарищомъ Ив. Діаковскому и Ив. Туранскому; а воръ и разбойникъ Ив. Требинскій, опа­саясь за свое злодѣйство, съ пути прошлаго генваря безвѣстно въ чужое государство бѣжалъ, а на оному Ивану Тр—скому нашей претенсіи состоитъ до нѣсколько сотъ рублей; того ра­ди генеральной войсковой канцеляріи просимъ, оное дѣло наше рѣшить; а оставшійся по немъ хуторъ повелѣть арестовать и сотенному горошинскому правленію въ смотрѣніе отдать,—да- лѣе намъ нижайшимъ за поварованпіе онымъ воромъ наши иму­щества и немалые бои было съ чего съ удоволствомъ нашимъ по рѣшенію того нашего дѣла получать: ибо таковіе отъ воровъ, низбегшихъ зъ россійскаго государства въ чужое, оставшиеся добра слѣдуютъ въ отдачу обидимымъ“. Генеральная канцеда- рія, принявъ во вниманіе это доношеніе, повелѣла, дабы по дѣ- лу Мармуты имѣли присутствіе означенные бунчуковые това­рищи. Но Ив. Туранскій немедленно же, 29 мая, изъяснилъ ге­неральной канцеляріи: „понеже бунч. тов. Д. Требинскій мнѣ доводится въ свойствѣ такомъ, что жена его зъ моею женою двоюродные сестри, зачѣмъ мнѣ по иску казаковъ Мармуты, Штепы и Сезоненка присутствовать не доводится,—того ради прошу въ судъ генеральный по вышеписанному дѣлу опредѣ- лить на мѣсто меня кого другого". Въ генеральной канцеляріи почли заявленіе Туранскаго резоннымъ и возрадовались, что еще будѵтъ имѣть возможность погрѣть руки въ карманахъ Мармуты. Съ навначеніемъ третьяго судьи не торопились. Каж­дое канцелярское колесо выжидало подмазки, по совершеніи ко­торой, генеральные колеса завертывались—и третьимъ судьей въ концѣ іюня назначенъ Илья Марковичъ.

На этотъ разъ Данилу Тр—му не удалось остановить дѣ- ла Мармуты: судьями оказались лица, не бывшіе съ Даниломъ въ пріятельскихъ или родственныхъ отношеніяхъ.

Пятаго іюля генеральный судъ послалъ въ генеральн. кан- делярію доношеніе: 1, дабы генерал-маіора Хорвата запросить

о томъ, гдѣ находится ныаѣ Ивавъ Тр—скій—въ бѣгахъ или при своей командѣ, и что отъ Хорвата въ отвѣтъ сообщено будетъ— генеральному суду дано бы знать; 2, что же на Ивану Тр—му оз­начение претензіи показаны и въ разбои оговоренъ, а паче, что избѣгъ въ чужое государство,—то судъ генеральный опись оно­му имѣнію утекшаго и отборъ з подъ владѣнія братовъ, а отда­чу въ сторонній добрый присмотръ по своему мнѣнію присуж­дает^ чтобы иногда оное растеряно быть не могло". Въ пер­вой же половинѣ іюля послали запросъ г. Хорвату, а въ пол­ковую лубенскую канцелярію указъ объ арестованіи имѣнія Ивана Тр—скаго.

Достигши такихъ результатовъ и изрядно угостивъ канце­лярскую братію, Мармута пустился безъ оглядки домой. Поспѣ- шая въ Каневцы, то и дѣло хватался онъ за свои карманы и только вздыхалъ; но утѣшалъ себя мыслію, что потраченное воввратится къ нему сторицею; претензію свою онъ получилъ съ имѣнія Ивана Тр—скаго, а пока что—отдохнетъ дома пос- лѣ всего того, что претерпѣлъ въ Глуховѣ. Но ему скоро приш­лось побывать тамъ, откуда такъ ретиво бѣжалъ.

IX.

Прибывъ домой, Мармута обрадовалъ домочадцевъ тѣмъ, что претензію свою онъ получилъ съ имѣнія Ив. Тр—го. На радостяхъ Мармута и его присные сосчитывали и соображали, какіе доходи могутъ быть съ хутора Иржавскаго, какое есть тамъ имущество и сколько его. На радостяхъ Мармута собралъ къ себѣ знакомыхъ и родныхъ и задалъ пирушку.

Угощаясь медомъ и виномъ заморскимъ, варенымъ и жа- ренымъ, веселые гости похваляли хозяина, что нашелся хотя одинъ казакъ—онъ Михайло Семеновичъ, который наложилъ руку на хуторъ Требинскихъ.

  • Зачепывъ бы Данило Требиньскій мене, такъ я ще не те зробывъ!—произнесъ ктото изъ застольной компаніи.

  • А щобъ ты зробывъ? спросилъ Мармута, подбоченясь. Хочетьця мини знать, щобъ це ты зробывъ? важно иродолжалъ Мармута.

  • Щобъ зробывъ.

  • Эге!

  • Знавъ бы, що зробывъ!—послѣ нѣкотораго молчанія отвѣтилъ смѣльчакъ.

Веселая компанія захохотала.

  • А воно таки тому Данилу Требиньскому щось треба зробыты!—возвысилъ голосъ Степанъ Кочерга.

  • Вудемо робыты! Будемо братцы—подхватили другіе.

  • Утнемо таку штуку, що мабуть и не снилось и не снитеметьця! Зробымо таке, що Данило Требиньскій не споди- вавсь и не сподыватиметьця!—ораторствовали охмелѣвшіе ка- зацкіе головы.

  • Кожній напише свою претенсію, та скинемось, брат- ци, по копи грошей, и воно у суди дило наше буде доладу та доскладу—ось що!—сказалъ Кочерга.

  • Якъ скинутьця, то й скинемось! Аби-бъ дило було!— сказали многіе.

  • Буде, буде!—возопилъ Кочерга.

  • Щожъ воно буде?—спросили нѣкоторые.

  • Тежъ саме буде, що Иванови: опишемо худобу Дани­лову тай подилымось! Кожный яку обиду мае, та и визьме свою часть!

И занялись раздѣленіемъ имущества Данила Требинскаго. Раснредѣливъ между собою плеховскія и оржицкія поля, садки, гайки, оставили пока недѣленными болото съ осокой и тгамы- шемъ, да ставокъ съ мельницей. Вопросъ о болотѣ разрѣшили сразу: этотъ предметъ былъ предоставленъ Якиму Рудьку, кото­рый не принималъ участія въ разбираніи добра Требинскихъ и былъ всецѣло преданъ Хмельницкому—то и дѣло тянулъ онъ поставецъ за поставцемъ.

  • А що, Якиме, визьмешь соби оту мистину, де очерету та осоки такой богацько?

  • Добре! И за це спасиби!—отозвался Якимъ.


КІЕВОКАЯ СТАРИНА.

68

  • А може якъ раздывысся, та тоди скажешь: казнащо да­ли—самый очеретъ, та чаполочъ, та осоку!

Якимъ не слушалъ рѣчи, онъ занятъ былъ поставцами.

  • Чы чуешь, Якиме? Чы не будешь жалкувать, що чапа- лочъ та осока?..

  • Та часомъ и того нигдѣ взяты! Нехай буде вже такъ! сказалъ Якимъ, махнувъ рукой.

Заходили и зазвенѣли чарки по рукамъ: то поздравляли Якима съ пріобрѣтеніемъ болота въ вѣчное и потомственное владѣніе.

  • Спасыби, добре люде! Спасыби! Часомъ и того нигдѣ взяты!—прыговаривалъ Якимъ, усердно выпивая и расправляя свои усы.

Порѣшивъ съ болотомъ, принялись за мельницу и ставокъ, теперь уже не поладили; всякому, кромѣ Якима, хотѣлось за- владѣть этими предметами. Возникъ жаркій споръ: шумѣли, кричали, чокались чарками, цѣловались, уговаривали другъ дру­га пойти на уступку млынка и ставка. Даже Ст. Кочерга, по- лучившій хорошую часть—тоже ставокъ съ мельницей—и тотъ горячился и спорилъ: ему хотѣлось заграбастать и эти спорные предметы. Упрекая Кочергу, къ согласію не приходили; тогда обратились къ Якиму Рудьку.

  • Хочь бы ще ты Якиме, що разумев сказавъ!

  • Бо й казатыму! Чому не казать!—пробормоталъ Якимъ.

Честная компанія настроилась слушать, что Якимъ будетъ

казать—говорить, онъ не заставилъ себя долго ждать,—напол- нилъ чарку, расправилъ усы, поднялся и сказалъ: „На здоровье добри люди, хозяину, хозяйци и диткамъ! Хай соби шанують- ця въ добри та щасти! Щобъ у ихъ було горилки и меду стиль- ки, скильки у тому ставку воды! Щобъ у ихъ муки було стиль- ки, скильки перемололось зерна у тому млыни! А за той ста­вокъ та за той млынокъ помиркуете, люде добри, уранцп на- тощакъ!“

Оце добра ричъ!- -воскликнула застольная компанія. „И справди, порадымось, братьци, у раньци!“ И стали чокаться за здоровье хозяевъ да похвалять Якима за его рѣчь.Якимъ якъ скаже, такъ якъ сокирою уруба! говорили.

Главнымъ образомъ восхищались тѣмъ, что онъ пожелалъ.

Мармутѣ горілки цѣлый ставокъ; и желая хозяину такое мно­жество—выпивали.

Пѣнился медъ, звенѣли чарки: то увлеченные рѣчью Яки­ма частувалисъ съ разными присказками; причемъ нѣкоторые остряки не преминули пройти и на счетъ Требинскихъ.

  • Погладьмо дорогу и Данилу Требиньскому! говорили.

  • Та и Ивану Требиньскому, де винъ тамъ, сердега, блу- вае, нехай икнетьця! раздалось за столомъ.

  • Та тільки нехай не вертаетьця! подсказали.

  • Оттакъ якъ не вернетьця оця чарка, що пиде у горло, такъ и ему не вертатысь!—сказалъ Кочерга.

Съ его пожеланіемъ согласились всѣ и осушили чарки га иевертання Ивана. Въ тотъ самый моментъ взлетѣлъ въ хату Сезоненко.

  • Хлибъ, силь добримъ людямъ, а гостю чарка горилки! Иванъ Требиньскій, братци, объявивсь!—сразу ляпнулъ Сезо­ненко. При этихъ словахъ всѣ пришли въ ужасъ:’у иныхъ чар­ки выпали изъ рукъ, у иныхъ чарки такъ и остались возлѣ ртовъ, нѣкоторые ощупывали бока, какъ бы намѣреваясь воору­житься. Сезоненко, желая успокоить публику, только подбавилъ жару: „кажу що Иванъ Требиньскій объявивсь... ось а бачывъ...

  • Де?,.. Що?... Якъ?... Видкеля?... — васыпала его вопросами изумленная и оторопѣвшая публика.

  • Та чого бо вы полякалысь? Ничого тутъ страшного не­ма! Ось, мерщій, давайте перше чарыну, та я усе раскажу!— проговорилъ Сезоненко.

Ему поднесли нѣсколько чарокъ, онъ выпилъ залпомъ три и наполнилъ ротъ жаренымъ. Между тѣмъ изумленная компа- нія то и дѣло возглашала: „Дежъ бо цевинъ узявсь?... Якъ же бъ то це винъ проявывсь?...

Подкрѣпившись, Сезоненко началъ разсказыватъ о прояв- леніи Ивана Тр—скаго.

Ѣздилъ это онъ, Сезоненко, въ Кременчугъ и тамъ видѣлъ тѣхъ гусаръ, которые отвели Ивана Тр—го къ Хорвату; а Хор- ватъ посадилъ его въ желѣзахъ подъ стражу; словили Ивана съ какою то бабою въ Славяносербіи.

  • Легкый на спомынкы! Ось бачъ де винъ блукавъ! А мы ось вазалы, що винъ не вернетьця въ цю сторону!—сказа­ли Сезоненку и пошли острить надъ уловленнымъ.

  • Мабуть, бабу ту десь укравъ! Бо винъ бере, що под- вернетця пидъ руку, а перше жинокъ, бисивъ сынъ не мына!

  • А тымъ часомъ сыдыть у зализахъ!...—сказали другіе.

  • Та шапуеться зъ бабою!...—добавилъ ктото.

  • Мабуть биля бабы дуже забарывся, що не счувсь, якъ ёго злапалы!—говорили.

  • А то бъ утивъ: бо винъ швидкій, и якъ не переливки, такъ заразъ навтикача!—объяснилъ Штепа.

Вѣсть о поимкѣ Ивана Тр—го привела Мармуту въ та­кой восторгъ, что ему представлялось, какъ это гусарина бу- бутъ вести въ Глуховъ, а онъ, Мармута, заберетъ имущество его. Дабы это поскорѣе совершилось, Мармута вознамѣрился сбѣгать въ Глуховъ.

  • Якъ я оце пойду у Глухивъ, та объявлю, що Иванъ Требиньскій піймавсь, такъ его скоришь вытребують, та дило мое кончуть; тоди вже побачите, братци, якъ я настояще буду хозяйствовати въ Иржавскимъ хутори.

Такъ фантазировалъ Михайло Семеновичъ, а гости его и послащивали ему.

  • Теперички замисть бабы та Михайло Семеновичъ буде шавувать Требиньскаго Ивана! Буде винъ згадувать те шану- вання по викъ свій!—говорили.

  • Спасыби, добре люде! Спасыби!—отвѣчалъ самодоволь­но Михайло Степановичъ.

Съ такими словами Мармута и выпровожалъ своихъ гостей, которые, въ свою очередь, обѣщались задать и Данилу Требин- свому. Здѣсь на прощаньи они еще разъ условились завтра-же порадиться насчетъ Данила. Но это желаніе, возникшее въ хмѣльныхъ головахъ, вмѣстѣ съ хмѣлемъ и испарилось: прос­павшись, каждый поспѣшилъ въ своимъ обычнынъ занятіямъ и выжидалъ, что къ нему прійдутъ на раду, а главное—у каж- даго не хватало охоты скинуться по копи грошей. Такъ рада насчетъ Данила и не состоялась. Зато Мармута что задумалъ съ вечера, то и осуществилъ утромъ.

X.



Выпроводивъ гостей, Мармута выспался хорошенько; едва блеснула утренняя зорька, онъ былъ уже на ногахъ, суетился, полѣзъ въ скрыню—досталъ оттуда нѣсколько серебряныхъ рублей на всякій случай—для болыпаго уснѣха, и поѣхалъ на своихъ пѣгихъ.

Въ Глуховѣ немало удивились появленію Михайла Степа­новича, пріятно улыбались ему и вопрошали, чтобы такое такъ скоро пригнало его сюда; и просилъ сдѣлать все такое, чтобы поскорѣе сюда привели Ивана Тр—го да уже и рѣшили бы его дѣло. Канцелярскіе служаки посовѣтовали Мармутѣ обратить­ся съ такою просьбою къ генеральному обозному. Мармута сейчасъ же и проникъ, куда ему указали. Обозный любезно принялъ просителя и далъ слово сдѣлать все къ удоволь- ствію его.

Низенько поклонившись Кочубею, Мармута весь сіяющій забѣжалъ въ генер. канцелярію и повѣдалъ о явкѣ къ обоз­ному. Господа канцелярскіе, слушая рѣчи Мармуты, потирали руки въ ожиданіи предстоящаго удовольствія, какое за добрый совѣтъ онъ долженъ былъ доставить имъ.

Изъ присутственныхъ мѣстъ шествовалъ Михайло Семе­новичъ въ сопровожденіи канцелярской Оратіи, которую въ над- лежащемъ мѣстѣ угостилъ. Во время угощенія ему сказали, что за добрый совѣтъ слѣдуетъ еще завтра и дорожку погла­дить. Михайло Семен., хотя и далъ слово, но дорожки завтра не гладили,—это глаженье комомъ сидѣло въ карманахъ его. Раненько утромъ, ни свѣтъ, ни заря, Мармута утрясся ивъ Глухова.

Генеральный обозный Кочубей исполнилъ, что обѣщалъ. Немедленно же онъ послалъ Хорвату письмо, чтобы прислать Ивана Требннскаго въ генеральный судъ.В1ЕВ0КАЯ СТАРИНА.

72

Хорватъ 30 іюня увѣдомилъ „высокоблагороднаго" обоа- наго, что „23 іюня Иванъ Требинскій сысканъ и по оказав­шемуся важному дѣлу содержится заклепанъ въ ножныхъ кан- далахъ подъ карауломъ; когда же но тому дѣлу дѣло надъ нимъ окончится, тогда вамъ дано внать будетъ, о чемъ во из- вѣстіе вамъ объявляю".

Кавимъ же способомъ пойма лась въ клѣтву такая важная птица залетная, съ которою не справились Рубанъ съ коман­дою и капралъ съ гусарами? Эту птицу попутало влечевіе къ чутовской красавицѣ.

XI.

Почти всѣ молодыя бабы, обитавшія въ Иржансвомъ хуто- рѣ, плачивали дань державцу своему—гусарину Ивану. Кромѣ этихъ разнообразныхъ и случайныхъ жертаъ, у Ивана Тр—го была любовница—нѣкая Ганнуся, кіевсвая торговка, которую онъ нривезъ въ себѣ всворѣ послѣ водворенія своего въ Чу- товвѣ. Ганнуся пользовалась особеннымъ его вниманіемъ. Это была забористая молодка: черноокая, дородная—она имѣла изящ- ныя формы, роскошные черные волосы и вамѣчательной бѣлиз- ны тѣло.

Намѣреваясь предаться бѣгству въ польсвую область, Иванъ Тр —скій сожалѣлъ, что такой лакомый вусочевъ остается, такъ свазать, на произволъ судьбы и, пожалуй, попадетъ въ чьи-ли­бо руки; потому строго наказывалъ Ганнусѣ никуда не отлу­чаться и дожидаться его.

Прошло нѣсколько мѣсяцевъ, а гусаринъ Иванъ не воз­вращался въ свой хуторъ: въ новомъ мѣстѣ, съ новыми людь­ми—удалыми польскими шляхтичами ему жилось хорошо; да и нужно было подольше здѣсь въ Польшѣ погулять, чтобы хотя немного поистерлись слѣды разбоя, учиненнаго въ Канеуцахъ. Но вотъ у Ивана явилось страстное желаніе позабавиться І'ан- нусей; по ней ему даже взгрустилось. Она, думалъ онъ, ждетъ его и евучаетъ за нимъ. Ктому же хотѣлось узнать и обх об- стоятельствахъ своего дѣла.
Къ путешествію въ Чутовку, весьма небезопасному, Иванъ Тр—скій приготовился надлежаще: досталъ себѣ лихого скаку­на, облекся въ польскій кунтушъ, обрѣзалъ косу, подкрасилъ волосы и запасся паспортомъ на имя нѣкоего шляхтича Люд- вика Гудзииьскаго. Преобразившись такимъ образомъ, Иванъ Тр—скій пустился въ путь. На вторые сутки Людвикъ уже бли­зился къ Чутовкѣ; разсчитывалъ онъ прибыть туда ночью, и потому на день залегъ въ лѣсу. Какъ только солнце стало спус­каться за горизонта, Людвикъ выпорхнулъ на опушку лѣса и остановился, и въ суровыхъ очахъ его свѣгился восторгъ. Тамъ впереди раскинулись долы и холмы, они были объяты свѣтло- голубой мглой и алѣли въ лучахъ заходящаго свѣтила; но не видъ ихъ занималъ Ивана, не понимавшаго красотъ природы: онъ отыскивалъ ту ближайшую точку, достигнувъ которой мож­но было узрѣть хуторъ Иржавскій; онъ восхищался тѣмъ, что вогъ только вспрыгнетъ туда—на тотъ холмикъ, такъ сразу и очутится въ объятіяхъ роскошной Ганнуси; и при мысли объ этихъ объятіяхъ въ горячей натурѣ Ивана заклокотала кровь, заклокотали страсти,—онъ рванулся впередъ, какъ тигръ, и по- летѣлъ стрѣлой къ намѣченной точкѣ.

Уже потухли послѣдніе солнечные лучи, долы и холмы по­тонули въ тьмѣ ночной, уже водворилась въ нихъ тишина, а Людвикъ все вихремъ летѣлъ на лихомъ конѣ и болѣе и бо- лѣе воспламенялся, воображая, какъ онъ будетъ утопать въ об- ятіяхъ черноокой пышной Ганны, будетъ наслаждаться прелес­тями ея. Наконецъ онъ достигъ до желаннаго холма, птицей взлетѣлъ на вершину его, остановился и сталъ прислушивать­ся: изъ хутора доносился лай собакъ, да гдѣто прокричалъ фи- линъ. Крикъ его покоробилъ Ивана, ему чудилось, будто мерт- вецъ стоналъ и звалъ его къ себѣ. Тѣмъ скорѣе, дабы заглу­шить такое нечріятное чувство, Людвикъ пришпорилъ коня, хо- тѣло^ь поскорѣе добраться до Ганны. Она покоится въ безмя- тежномъ снѣ, а быть можетъ, кохается съ кѣмъ нибудь—по- думалъ Иванъ. Но эта мысль только промелькнула въ головѣ Ивана—и сразу улетучилась.

Обогнувъ уголъ усадьбы, Иванъ подъѣхалъ къ воротамъ; оказалось, что ворота и калитка заперты; вскорѣ оказалось, что и входы въ домъ заперты; онъ—къ окнамъ, и окна заколоче­ны! Онъ обезумѣлъ и началъ метаться по двору; людская ха­та, конюшня, сараи, амбаръ—все было затворено и заперто. Разъяренный вскочилъ онъ на коня, надѣясь узрѣть Ганну въ Плеховѣ. При выѣздѣ изъ хутора на встрѣчу ему попался ка­кой-то человѣкъ; этотъ человѣкъ окликнулъ: кто ѣдетъ? Верхо- ведъ отвѣтиль, что это ѣдетъ панъ Людвикъ—шляхтичъ поль- скій; и оба начали перекидываться словами.

  • Чого жъ бо то панъ у таке времня издыть? И до кого бъ то?—спросилъ человѣкъ.

  • А до Ивана Требиньскаго дѣло маю. Та штось и форт­ка и ворота ваперты, та и въ дворѣ штось никого не видно! отвѣтилъ панъ Людвикъ.

  • Бо тамечки нима никого, хиба сторожъ е!—сказалъ человѣкъ.

  • А дежъ Иванъ Требиньскій?

  • А хто его зна! Кажуть, що у Кыивъ поихавъ лисъ ку- пувать—чи що!..—объяснилъ осторожный мужикъ; онъ, щадя свого пана, опасался незнакомцу открыть истину, что его панъ въ бѣгахъ. Людвикъ между тѣмъ подъѣхалъ ближе и распо- зналъ, что это говорилъ съ нимъ его вѣрный служитель Сте- панъ Лобода.

  • Це ты Степане!

  • Эге! произнесъ въ недоуменіи Степанъ и присмотрѣв- шись попристальнѣе—узналъ своего пана.

  • Та це вы, мій пане:

  • Онъ самой!..

  • Видкиля жъ це вы?

  • А ты менѣ скажи, де Ганна дѣлася?

  • Яка бъ це то Ганна?

  • Та моя жъ Ганна!

  • Давао нема!—сказалъ Степанъ, махнувъ рукой.

Гдѣжъ она? Куда она проклята утряслася?А хто іи зна!.. Кажуть би то... а тимъ часомъ... И за­мялся Степанъ.

  • Та штожъ тамъ кажуть.. Хтожъ кажуть? горячась, вос- кликнулъ Иванъ.

  • Та кажутъ люде, буцимъ то Миколай Петровичь іи узявъ!

  • Какой Миколай ІІетровичъ? съ изумленіемъ спросилъ Иванъ.

  • Значитьця, братець ваши!

  • Братъ мой?

  • Эге... кажуть... а чи справди воно такъ...

  • Та што все кажуть та кажуть, а ты-жъ де былъ? го­рячился Иванъ.

  • Я не бачывъ!

  • Чево не бачивъ?

  • Бо издывъ на ярмарокъ.

  • Када жъ это било?

  • Издивъ я, значитьця, на ярмарокъ заразъ писля заго- винъ. Якъ це ихавъ, такъ Ганна ще була, а якъ пріихавъ — не було вже іи!—размахивая руками, объяснялъ Степанъ, ко­торый, вслѣдствіе такого допытыванья, уже не радъ былъ и са­мой встрѣчѣ со своимъ паномъ.

  • Какъ же онъ узялъ ев?—пилилъ панъ своего слу­жителя.

  • Та Бигъ его Святый зна, кажу! Мабуть, що вона зъ нимъ поихала—чутка така иде.

  • Та штожъ, нихто не видѣлъ, какъ она поѣхала?

  • Эгъ-жъ, значитьця, що такъ: чи винъ визъ іи, чи во­на сама ихала, цего нихто не бачывъ, и я не бачывъ; ничого тутечки таитысь: якъ не бачивъ—то й не бачывъ!—базико- валъ Степанъ, радуясь, что разговоръ объ этомъ предметѣ при- шелъ къ концу.

Иванъ Тр—скій началъ ругаться и высказывать сожалѣ- ніе объ исчезновеніи Ганны.

  • Та чого жъ бо то журытысь? Хиба вже и кращихъ не­ма? Сюды—туды майнутысь—знайдутьця!—утѣшалъ Степанъ.

Кажуть, у Кіиви такихъ жинокъ добиса е, кажуть, усякыхъ— и ляхивокъ, и жидивокъ, и нимовъ; та таки, кажуть, жартов- ливи!—поддразнивалъ Степанъ своего пана, по простоватости своей не сообразивъ, что такія вещи опасно говорить это­му пану.

Дѣйствительно, Иванъ Тр—скій, слушая такія разглаголь- ствованія, сталъ помышлять о Приськѣженѣ Степана.

  • Та штожъ ми тутъ балакаемъ? Може хто подслухае?— сказалъ панъ.

  • Адмежъ и я кажу, чого це мы туточка балакаемо! Эге...—возразилъ Степанъ и замолкъ, смекну въ, къ чему кло­нились сіи вопросы: ему не хотѣлось бы пускать волка до ха­ты, ему припомнились „жартовавня" пановы съ его жинкою; и онъ сталъ заговаривать о предметѣ, не имѣющемъ ничего об- щаго съ его хатою и жинкою.

  • Та воно, бачите, Данило Петровичъ кажну недилю чы подвійчи—чи потрійчи пріиздять и тутечки, значитьця, доладу все призводять.

  • Такъ штожъ што доладу? перебилъ его Требинскій.

  • Эге,—продолжалъ Степанъ,—такъ воно, значитьця, во­ны приставили трехъ чоловика—двохъ за стороживъ, а едного за прикажчика; воны десь тамъ. Ось заразъ я ихъ пошукаю.

  • На што тамъ шукать? Я вже самъ шукалъ—и у дворѣ нема никаво...

  • Та кудысь, мабуть, позаходили! Отъ якъ воны стере- жуть паньске добро!—говорилъ Степанъ, желая сосредоточить вниманіе пана на сторожахъ и прикащикѣ.

  • Та тамъ и стерегти нечево... А вотъ пайдемъ до тебѣ, менѣ надобно отпочинуть якой часъ! — рѣшительно сказалъ Требинскій.

Услыша такое, Степанъ обмеръ отъ страха.

  • Эге...—совершенно машинально произнесъ онъ и по- бѣжалъ.

Запыхавшись влетѣлъ Сгетанъ въ хату и возопилъ: „Ой жинко! Утикай мерщій... нашъ панъ ось... тутечки...

  • Ой лихо!—воскликнула Приська, словно громомъ оглу­шенная, и метнулась къ дверямъ, подбирая и подвязывая за­паску; въ дверяхъ она наткнулась на Требинскаго. А онъ схва- тилъ въ свои лапы всю Приську цѣликомъ. Приська пищала и извивалась въ его желѣзныхъ рукахъ; онъ же вполнѣ безцере- монно любезничалъ съ нею, приговаривая: „Здорова била, Прись­ка! Видишь, я до тебѣ въ гости заѣхалъ, душа моя, серце мое!

Степанъ въ оцѣпененіи стоялъ, понуривъ голову, и только изподлобья поглядывалъ на эту сцену да почесывалъ въ затыл- кѣ; онъ думалъ про себя: „що то воно зъ того війде?.. Оце... отъ тоби якъ... и де воно у биси узялось!“... И наконецъ осмѣлился сказать гостю: „Мы и не сподивались оце теперечки бачыты васъ, паночку! Тай не маемо, чимъ угощаты васъ!

  • Тай не знаемо, чого бъ душа ваша забажала!—подхва­тила Приська.

  • Отто дурни!—сказалъ гость, зазирая въ очи своей душ- кѣ; и обратившись къ Степану промолвилъ: „На што мене твое угощеніе! Пайди лошадь маю пасматри та ѣсть ей палажи!" Не обращая затѣмъ вниманія на Степана, гость сталъ пуще прежняго приставать къ Приськѣ, которая не могла освободиться изъ объятій и только приговаривала: „Пустыть же мене, паноч­ку! Пустить, родненькій!*

Наконецъ, подскочилъ Степанъ, ухватился за трепетав­шую въ рукахъ Ивана Приську и сталъ ублажать Ивана: Па­ночку мій голубчику! Ось посьтривайте трошечки!

  • Чево ты лѣзешь?—зарычалъ разъяренный Иванъ, сверк- нувъ глазами и полуобнаживъ саблю. „Пошелъ изъ хаты, када голову хочешь имѣть цѣлу!“

Степанъ моментально исчезъ изъ хаты. Тогда Приська на- стояще уже заголосила: „Панечку—голубчику! Ой, пустить же мене... хочь... дыхнуть трошки... Пустить...

Отъ я тебѣ какъ махну саблею голову, такъ ты и сов- сѣмъ дыхать не будешь, чортовая баба!—зарычалъ панъ и такъ устрашилъ бабу, что она сразу замолкла. Степанъ уже въ ха­ту не рѣшался войти. Сначала онъ было притаился въ сѣняхъ,
с. 1 с. 2 с. 3

скачать файл